А теперь посмотри: «Дом на краю кладбища»


МАМА. ЗЛО ВНУТРИ

В рамках давней, хоть и нерегулярной, рубрики «А теперь посмотри» опытные кинокритики из команды RussoRosso знакомятся с классикой фильмов ужасов, размышляя о ее непреходящей значимости. Очередной выпуск посвящен художественным особенностям хоррора «Дом на краю кладбища», сплетающего наследие готики и психоанализа с хладнокровной жестокостью. Андрей Волков изучает одну из самых поэтичных работ Лучио Фульчи, подмечая параллели с философскими и религиозными идеями, а также вспоминая о детском восприятии страхов и болезненной тяге к прошлому.

Посвящается Нае Гусевой

Рубеж 1970 и 1980-х был пиком творчества для Лучио Фульчи как хоррормейкера (начинал он с комедий). Друг за другом режиссер снял череду шедевров: «Зомби», «Город живых мертвецов», «Седьмые врата ада» и «Дом на краю кладбища». Три последних образуют неофициальный цикл, связанный общим настроением, схожестью стиля и присутствием актрисы Катрионы МакКолл, в каждом из фильмов сыгравшей разные роли. Картины были тематически разными, но эстетически близкими. Их мрачный антураж дополняла гнетущая атмосфера и высокий градус визуального насилия. Фульчи имел право на грусть, так как жизнь его была не сахар. В 1969 году покончила с собой его жена после известия о неоперабельном раке (тогда же режиссер от комедий резко перешел к съемкам хорроров), а дочь какое-то время была парализована после падения с лошади. Сам постановщик долгое время страдал от цирроза печени и диабета, но скрывал болезни, опасаясь потерять работу. Во французском журнале «L’Écran fantastique» (1982, №22), посвященном научно-фантастическому кино, режиссер признавался, что «изучал ужасное так, как Бергсон изучал смех».

Эта фраза вовсе не жалоба на нелегкую судьбу журналисту Роберту Шлокоффу (Фульчи вообще был стойким человеком), а художественное кредо. Все его хорроры, как хорошие, так и плохие (Фульчи иногда снимал так ужасно, как может делать только по-настоящему одаренный человек), посвящены страданиям, которые постановщик выражал на двух уровнях — духовном и телесном. Физическое и психическое насилие порой переплетались так тесно, что можно было подумать, будто на экране исполнилось пророчество из Апокалипсиса: «и семь Ангелов, имеющие семь труб, приготовились трубить» (Откр. 8:6).

Если сравнивать трилогию Фульчи с текстом Иоанна Богослова, то «Город живых мертвецов» можно уподобить семи печатям, «Седьмые врата ада» — семи трубам, а «Дом на краю кладбища» — пришествию четырех всадников. При поверхностном просмотре эта лента может показаться наименее зловещей. Однако не случайно при создании ленты сценарист Дардано Сачетти вдохновлялся «Поворотом винта» Генри Джеймса, а сам Фульчи — эсхатологической атмосферой прозы Говарда Ф. Лавкрафта.

«Дом на краю кладбища» — один из наиболее сложных хорроров не только в творчестве Фульчи, но и во всем итальянском кино. Постановщик словно убрал невидимую завесу между миром живых и миром мертвых или, возможно, реализовал на практике концепцию вечного возвращения Фридриха Ницше. Любопытно, что Ницше получил это творческое озарение в августе 1881 года, а ровно через сто лет — в августе 1981 года — «Дом на краю кладбища» вышел в прокат.

Фульчи и раньше пренебрегал сюжетной логикой в попытках уловить и запечатлеть невыразимое, характерных в философии романтизма. Переживания и предчувствия его героев порой невозможно высказать словами, словно персонажи страдают от экзистенциальной тоски, как в работах Микеланджело Антониони. Потому режиссер очень редко прибегал к субъективной камере, ограничиваясь классическим третьим планом. Вот и в «Доме на краю кладбища» постановщик неоднократно намекает, что все события вполне могут происходить в воображении Боба, которого играет выразительный ребенок с ангельским лицом Джованни Фрезза. На это указывает самая первая сцена с его участием, в которой Боб говорит своей матери, что из окна дома, запечатленного на большой настенной репродукции, выглядывает девочка, которая отговаривает его уезжать из Нью-Йорка.

Впоследствии репродукция «оживает», трансформируясь на глазах зрителя в особняк в викторианском стиле, в котором в середине XIX века жил знаменитый врач Фрейдштейн. Девочка, привидевшаяся Бобу в нью-йоркской квартире, неожиданно материализуется в Бостоне и даже станет его компаньоном по играм. В этой ленте Фульчи исследовал берущую свое начало в повести «Поворот винта» тему взаимопонимания детей, их способности к искренней дружбе, поразительной интуиции, перед которой не властны ни время, ни расстояния. В этой связи фильм перекликается с классикой готических хорроров «Невинные», основанной на той же книге Генри Джеймса.

Детский плач — главный звуковой эффект фильма. Он нанизывается на густую атмосферу близкой беды, обволакивающую зрителя, словно утренний туман. Отчего плачут дети? Когда им больно, обидно или тревожно. Жалобно плачущего ребенка хочется утешить, угроза в отношении детей наиболее пугает, ведь они беззащитны перед острыми скалами взрослого мира. В отличие от многих режиссеров, Фульчи не эксплуатирует ситуацию «ребенок в опасности», ведь монстр, живущий в подвале, словно сам пришел из детских страшных снов. Или чудовища — это взрослые дети, как утверждал Генри Джеймс?

Монстр, сидящий в дальнем углу подвала и плачущий от боли, вызывает не страх, а жалость. Ведь он тоже когда-то был ребенком, возможно, таким же милым мальчиком с милым лицом. Художественное время в картине Фульчи не тоннель, ведущий в будущее, а круг, подобный уроборосу. Жуткий зомби из подвала, в которого превратился доктор Фрейдштейн, мечтавший открыть секрет бессмертия, возможное будущее самого Боба.

Одной из главных смыслообразующих сцен фильма является предфинальный эпизод, когда девочка Мэй (Сильвия Коллатина), впервые привидевшаяся Бобу на фотографии в Нью-Йорке, спасает его из темного подвала, протягивая руку. В картине Фульчи стирается граница не только между веками, но и между реальностью и воображением. Подвал словно образ из подсознания с таящимся там монстром — кто отважится заглянуть внутрь себя? Если воспользоваться юнгианскими терминами, доктор Фрейдштейн может быть всего лишь архетипом Тени в сознании ребенка, в то время как Мэй — Самостью, тянущей его из темной трясины к свету. Этот центральный архетип человеческой психики, согласно Юнгу, часто уподобляется кругу. Кольцевая композиция присутствует и в ленте Фульчи. Потеряв семью в подвале страшного дома, мальчик обретает новую, но в мире духов. Неслучайно в последнем кадре фильма Мэри Фрейдштейн (Тереза Росси Пассанте), жена доктора, уводит двух детей в туманную даль. Эта сцена отсылает зрителя к финалу «Зеркала» Андрея Тарковского (картина демонстрировалась в Италии в 1980 году), в котором тоже перемешаны реальность и иллюзии.

Тонкая поэтическая атмосфера ленты, словно тоска по прошедшему детству или не наступившему взрослому возрасту, пронизывает всю картину, позволяя аттестовать работу Фульчи как своеобразную драму взросления. Делая родителей второстепенными фигурами, режиссер сосредотачивается на образах детей — мальчике из XX века и девочке из XIX столетия, которые общаются без всяких культурных барьеров.

Вопреки распространенному мнению, Мэй в ленте Фульчи не обычный призрак, а скорее образ непреходящего доброго начала. Следуя философской концепции вечного возвращения, постановщик свидетельствует о незыблемости как добра, так и зла в этом мире. Страдания повторяются, лишь меняя формы, но и «любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1 Кор. 13:8). Семья Фрейдштейнов здесь как будто двойник семьи мальчика Боба.

Не хватает разве что фигуры отца, но доктор давно встал на путь гибельного фанатизма и отдалился от родных (любопытно, что Фульчи сам учился на врача, но предпочел искусство медицине). Вот и сам Норман Бойл, отец мальчика Боба,  буквально живет исследованиями, коротая дни в архивах, не замечая ничего вокруг. Не потому ли у его сына такие грустные глаза? Родители часто замещают внимание к своим детям простым обеспечением материального комфорта, неосознанно уча потребительскому отношению. Отцы в ленте Фульчи вечно заняты (любопытно, что у Тарковского в «Зеркале» отца вообще нет), так что семьи живут сами по себе. Даже может быть, что персонаж доктор Фрейдштейн будущее не только Боба, если он лишится своей детской непосредственности, но и его отца, который пока не переступил порог безумия в фанатическом стремлении совершить открытие.

Хоррор-притча Лючио Фульчи, рассказанная на языке детских снов и страшилок (кто не боялся темного подвала и мрачных старых домов?), повествует о наивном, доверчивом восприятии мира, которое режиссер противопоставляет сухому научному рационализму. Кабинет Бойла рифмуется с лабораторией хирурга Фрейдштейна, залитой кровью и забрызганной полусгнившим мясом. Дом на краю кладбища неожиданно оказывается склепом, в котором в центре зала лежит могильная плита с именем зловещего ученого. В одной из сцен плита даже раскалывается, зажимая ногу очередной жертвы. Постановщик как бы говорит, что слишком пристальный интерес к прошлому тянет в пыль и тлен, приводит к эмоциональной холодности. Так умирает душа, жалобно скуля во тьме, словно напуганный ребенок.

Все монстры когда-то были детьми. В представлении Фульчи, зло — результат торга с совестью, цинизма и равнодушия, утраты детской склонности к наивной доброте. Но режиссер, подобно главному герою «Иди и смотри» Элема Климова, не может умертвить чудовище. Он низвергает его в ад, как лютого грешника, вынужденного вечно скрываться от дневного света под собственной могильной плитой. Доктор Фрейдштейн не достоин рая и не заслужил покой.

Быть может, не только из-за боли плачет в темноте фульчиевский монстр? Ведь куда страшнее осознание бессмысленности своего вечного бытия. И эти страдания никогда не перестают, пока милость божья не растопит льды в глубинах ада, и вмерзший Аид перестанет терзать поправшего нравственные устои гордеца в пасти своей.

Share on VK

МАМА. ЗЛО ВНУТРИ
WordPress: 12.11MB | MySQL:106 | 1,013sec