«Ешь, молись, худей»: (вредная) сладость или (спасительная) гадость?

Завтра в российский прокат выходит завораживающе дискомфортный фильм о телесной тревожности, собравший немало хайпа на престижных фестивалях. Сочные печеньки, сахарная вата и сладкий крем здесь стильно зарифмованы с гниющими трупами, а драма о (не)принятии своего тела переходит в мистический боди-хоррор. Дмитрий Соколов путешествует по внутренностям мертвых тел, уворачиваясь от смертоносной еды, и рассказывает об увиденном.

Студентка Хана (Мидори Фрэнсис) всерьез удручена собственным весом, который кажется ей избыточным. Даже в тренажерном зале нет покоя, ведь курс по фитнесу ведет вечно дружелюбная Аланья (Мадлен Мэдден), чья стройность режет глаз Хане на каждой тренировке. Отчаявшись избавиться от лишнего веса, Хана решается на радикальный ход: начинает принимать лекарство из человеческого праха, позволяющее убрать лишние килограммы без мучительных диет. Волшебное средство срабатывает, придавая телу Ханы вожделенную стройность… но есть нюанс. Вся энергия из потребляемой ею еды теперь уходит к призраку, который с каждым днем становится все голоднее – и опаснее.

Новая работа Натали Эрики Джеймс («Реликвия«) в начале года была представлена на Sundance и на Берлинале, где критики встретили ее с одобрением (если не с восхищением), через раз сопоставляя с «Субстанцией». Такого рода аналогии понятны, но, при всем их внешнем сходстве, довольно поверхностны. Тематически «Ешь, молись, худей», несомненно, часть мощной женской волны боди-хоррора последних лет, однако акценты Джеймс расставляет иначе, чем ее именитые коллеги в «Титане» или «Выжившей». Здесь нет ни головокружительного сюрреализма Корали Фаржа, ни болезненного эротизма Жюлии Дюкурно. «Ешь, молись, худей» строится на плавном размытии границ между здоровым желанием улучшить свою внешность и навязчивым страхом утратить достигнутую красоту.

В центре сюжета классическая тревога, связанная с телесной дисморфией, подогреваемой бесчисленными рилсами об идеальной фигуре и о том, как женщинам идет быть худыми. Но сценарий не фиксируется лишь на медийном аспекте этой проблемы, а удачно комбинирует несколько точек напряжения. Хана оказывается под всевозрастающим давлением: с одной стороны, ее ранит контраст своего тела с образом Аланьи, с другой – рядом маячат тростинка-мама и заплывший жиром папа, с третьей – крепнет зависимость от лекарства, из-за которого растет мощь агрессивного призрака. Так что поле для саспенса открывается широченное, и Джеймс умело пользуется заложенным в этих ситуациях потенциалом для генерации дискомфорта.

В арсенале у нее не только классические скримеры и темные фигуры на заднем плане. Нервозность нарастает прежде всего благодаря тому, как обыграно усугубление ментальных проблем Ханы, мечущейся между токсичным идеалом и отторжением своего реального тела. Чем больше она ест, тем сложнее ей себя контролировать, и тем сильнее становится призрак, устраивающий вокруг все больший кавардак. Несмотря на довольно медленный темп событий, «Ешь, молись, худей» заполнен как тонким саспенсом, так и нарочито грубыми выплесками жути, наряду с привычными пугалками.

Учитывая, что Хана – будущий медик, и учится вскрытию, ее визиты в аудиторию оборачиваются чередой омерзительно красочных пищевых фантазий. С помощью экстремально крупных планов и рваного монтажного ритма в видеоряде сплетаются воедино гематомы и сахар, потоки гноя и сочное желе. Сладчайшая патока льется на сгнившие внутренности, огромнейшие куски сахара тонут в потоке гнили, а громадный коктейль возвышается над холмами разлагающейся плоти. Если бы у похоронного бюро была реклама бургеров с мясом мертвецов – она бы выглядела именно так. Джеймс (в отличие от той же Фаржа) не разбрасывается подобными эстетическими интервенциями, а вставляет их в самых неожиданных сценах, порождая чувство дезориентации серией монтажных перебивок. Устойчивая параллель между эротизацией голода и жаждой (безупречного женского) тела подчеркивается редкими, но меткими появлениями «Анатомической Венеры» с разрезанным животом, возлежащей на украшенном сладостями столе.

В плане саспенса Джеймс тоже нашла способ разнообразить затертые механики. Призрак, донимающий Хану, отражается лишь в искривленных поверхностях (изящный режиссерский намек на то, что ее преследует искаженное понимание своего тела), поэтому отследить его с помощью видеокамер или зеркал не получится. Сначала мелькая где-то на заднем плане, призрак постепенно проникает в сны Ханы, провоцируя ее на пищевой лунатизм. Одна из самых жутких сцен показывает, как девушка изучает видеозапись собственного сна. Посреди ночи Хана встает и начинает поглощать крем для тела, невидящим взглядом смотря прямо в камеру наблюдения – ни дать ни взять гастрономический зомби.

Позже агрессивный дух перейдет и к более традиционным выходкам, вроде метания предметов и кошмаров, вызывающих сонный паралич. В нескольких сценах привидение буквально давит жертву своим весом, а появление монстра предвещает громкое урчание в животе. Короче говоря, Хана всегда в опасности, и чем дальше заходит ее эксперимент с поеданием человеческого праха (это и есть то самое чудо-средство для похудения), тем выше в нем ставки.

Тревоги добавляет и хорошо прописанное окружение Ханы, подчеркивающее ее психологический портрет. Мидори Фрэнсис отлично играет мятущуюся девушку, задавленную со всех сторон, и остается безусловной звездой фильма, но отношения с Аланьей, друзьями-медиками и родителями создают еще одно поле нервозности, поскольку окружающие рано или поздно начинают замечать странности в поведении Ханы, а чем усерднее она пытается их объяснить, тем меньше ей верят, списывая все на стресс из-за ментальных расстройств. Кроме прочего, люди рядом (и их восприятие своей внешности) рельефнее выделяют сквозную мысль Джеймс: корень многих проблем с весом лежит не в физиологии, но в психологии, не в лишних килограммах, а в абсурдно недостижимых стандартах красоты, которыми пронизана медийная среда вокруг женщин. При этом ответственность с Ханы не снимается, ведь решения о том, что делать со своим телом, принимает всегда она – но фильм достаточно убедительно показывает, насколько сложно отличить собственные приоритеты от вылизанных картинок в соцсетях.

«Ешь, молись, худей» не стремится покорить высоты креативного безумия по части визуала, и не претендует всеми силами на новую классику. Притязания Джеймс скромнее, но именно поэтому точнее достигают цели. Постановщица действует тонко и вдумчиво, обходясь без обилия сатирических уколов. Редкие вкрапления юмора тут призваны усилить связку психологической драмы и мистического саспенса. Так что если вам хочется погрузиться в неспешный, но продуманный хоррор, где смутная тревога эффектнее джампскейров, а внятная социальная критика важнее сложных сюжетных поворотов, «Ешь, молись, худей» – ваш претендент на главное блюдо в меню.